Василий Владимирский: Дмитрий, расскажите, отчего Вас, профессионального историка, потянуло в литературу?

Дмитрий Володихин: Гуманитарная сфера примерно до конца XIX — начала XX столетия пребывала в нерасчлененном состоянии. Многие люди были одновременно литераторами, философами, публицистами, историками. Отличный пример — Константин Николаевич Леонтьев. Или, скажем, Владимир Сергеевич Соловьев. Полагаю, универсализм для гуманитария — норма. Просто скучный XX век все принялся разделять, все расшвыривать в соответствии с программами высшей школы… Но он позади. Вывихнутые мозги с хрустом вправляются в сустав. По нынешним временам я, наверное, не исключение, а скорее пример возобновляющейся нормы. У меня в голове история и литература с детства пребывали в нераздельном единстве. Благо первыми «толстыми» книжками, которые я прочитал, были «Белый отряд» Конан Дойла, «Остров сокровищ» и «Черная стрела» Роберта Льюиса Стивенсона. С тех пор вся моя жизнь — поиски Острова сокровищ…

В. Владимирский: Насколько мне известно, Вы занимаетесь преподавательской деятельностью, пишите научные работы, статьи и рецензии, работаете в издательстве. Кроме того, на Вашем счету более полудюжины книг фантастики. Как удается все это совмещать, хватает ли времени?

Д. Володихин: Решительно не хватает. Выход тут один — меньше спать. Я сейчас пишу книгу об Иване Грозном, осуществляю давнюю свою мечту. Вижу, где можно было бы сделать текст глубже, доказательнее, но срок сдачи рукописи издателю давно полетел и приходится торопиться. Вы правы, хочется сделать миллион вещей, и недостаток времени я переживаю мучительно.

В. Владимирский: Несколько лет назад Вы совместно с несколькими московскими литераторами образовали литературно-философскую группу «Бастион». В чем заключается смысл ее существования?

Д. Володихин: Это организация гуманитариев-почвенников. Соответственно, нам важно, чтобы почвеннические ценности и почвенническая эстетика были восприняты возможно большей аудиторией. А у группы для этого гораздо больше возможностей, чем у одиночек.

В. Владимирский: О каких ценностях идет речь?

Д. Володихин: Изначально мы продвигали идеи имперства, причем не-миссионерского имперства, а патриархального, спокойного, ориентированного на установление комфортного порядка. Но таков был внешний слой, сверкающий ярлык на вещах не столь блескучих, зато более глубоких. Это прежде всего Традиция и христианство. Сейчас об империи не говорит и не пишет только ленивый. И, стало быть, пришло время обратить внимание на другие топики. Например, до какой степени возможно возрождение цивилизации, утратившей последние плацдармы в 1920 году в Крыму и в 1922 году на Дальнем Востоке. До какой степени и в каких формах… Полагаю, в ближайшее время популярность Василия Звягинцева может обрести второе дыхание… да и «посмотреть в глаза чудовищ» захочется еще раз. А там уж и «остров Крым» сойдет с законного места и двинется в сторону Москвы. Собственно, тот в литературе завтрашнего дня сорвет банк, кто сумеет стать знаменем литературной деникинщины.

В. Владимирский: За последние годы Вы ввели в наше фантастиковедение несколько новых терминов: «сакральная фантастика», «либерпанк», «Викторианская Россия»... Что они значат для Вас?

Д. Володихин: В течение многих лет я холил и лелеял сакральную (то бишь мистическую) фантастику, особенно ее христианскую ипостась. И с Божьей помощью продолжу холить и лелеять, хотя к настоящему времени она уже превратилась в брэнд, еще чуть-чуть и превратится в формат. Люди пишут романы под вывеской «мистика» и даже составляют сборники. Именно такова и была изначальная цель сакральной фантастики — принести во вселенную фантастической литературы мистическое миросозерцание.

Сравнительно недавно появилось с легкой руки Вячеслава Макарова словечко «либерпанк», обозначающее, по словам одного московского публициста, «литературное направление, самозародившееся как мышь в сарае…» — т.е. без особой критической или идеологической подкормки. Сначала, таким образом, родилось направление, а потом к нему пристроили удачное название. К либерпанку я отношусь дружественно, да и просто — отношусь. Причина проста: у всякой философии есть несколько уровней обобщения. Сакральная фантастика для меня лично — уровень высший, метафизический. Заложенное в нее мировидение достаточно универсально, оно способно давать оценочные критерии и формировать объяснительные системы на все, что угодно, поскольку в его основе Откровение Творца. Так вот, либерпанк можно рассматривать как практический вывод из метафизики, переход на прикладной уровень. Это сугубо негативный вывод: полагаю, в либерпанк изначально заложен обличительный пафос… Человек с сакральной фантастикой в голове смотрит на мир и ужасается грядущему торжеству либерпанка в реальности. Человек без сакральной фантастики в голове может увидеть и что-нибудь другое, например торжество ценностей, сформулированных еще эпохой Просвещения и т.п.

Чем близок и важен для меня либерпанк? Я вижу в нем очень важное предупреждение: нельзя унифицировать человечество, и даже объединять его под эгидой какого-нибудь мирового правительства и то рискованно. Оно потеряет жизненную силу, поблекнет, выцветет. Общество, построенное глобализаторами-унификаторами, всегда представлялось мне безрадостным. Его глубинная суть — создание социальной машины, бесконечно воспроизводящей одну и ту же ситуацию. Вообще, мир либерпанка должен создавать ощущение фальшивого разнообразия. Как бы поточнее выразиться? Всего много, но везде одно и то же. Набор из кукиша, мякиша и кипижа идет по кругу… Потом необходимость отпадет ввиду вымирания не обточенных до состояния винтика умников.

Отсюда второе соображение: беда не в каком-то особенном концлагерном «гнете», хотя средства заставить соблюдать законы действительно гарантируют мощь этой вывернутой, извратной законности, а в том, что каждый, кто не принадлежит к абсолютной верхушке, шлифуется до полной потери индивидуальности, оригинальности. Совершенно как основная масса детишек, живо воспринимающих усилия кошмарной педагогической системы в романе Вячеслава Рыбакова «На будущий год в Москве». Иными словами: «У нас полная свобода мысли, и с недоумками, которые это отрицают, будем разбираться по всей строгости нашего сурового времени». Шаг вправо, шаг влево — отсев на месте. Нельзя сходить с «желтой линии», как это показано в одноименном романе Михаила Тырина. Так или иначе, на втором плане подобного «либерпанковского» мира просматриваться дьявол, истинный хозяин всей этой социальной фанаберии. Он в полный рост не высовывается, но рожки иной раз кажет. Я пытался показать это в романе «Убить миротворца». Сам-то new order уж больно нечеловеческий. Не для людей он устанавливается. Очень характерна в этом отношении дилогия Юлии Вознесенской «Путь Кассандры». Это одновременно и сакральная фантастика, выполненная с точки зрения православной мистической традиции, и либерпанк, жестокий, страшный, правдивый. Либерпанк-универсум абсолютно соединяется у Вознесенской с царством антихриста. Собственно, мир либерпанка предапокалиптичен. Конечно, после Страшного суда будет новая земля и новое небо, но само его приближение страшно…

Любопытно, что антиутописты разных времен и разных стран связывали наступление подобного рода мира с разными условиями. Замятин корень зла видел в большевизме. Оруэлл опасался фашизма. Герберт Франке (роман «Y-») полагал, что левиафан тоталитаризма может вырасти из недр вроде бы вполне благополучного западного общества. Виктор Косенков предрекает господство суперкорпораций. Словом, версий достаточно. На мой взгляд, либерпанк просто в наибольшей степени универсален… да и откровенен.

В. Владимирский: Не кажется ли Вам, что всякого рода антиутопии уже несколько поднадоели? Читателей пугают-пугают, а они давно разучились бояться.

Д. Володихин: Разумеется, хотелось бы видеть и позитив. Возможно, наступает время утопий. На Бастконе-2005 я делал доклад о «Викторианской России», это и есть попытка предложить позитив. Собственно, идея «Викторианской России» апеллирует к будущему, в котором человечество избегнет глобализации и отдельные цивилизации сохранятся. Они, возможно, окажутся в ситуации жестокой конкуренции и даже военного противоборства, но способность к жизни, к развитию у них сохранится. В рамках одной из них может сформироваться технологическое общество, в религиозном смысле христианское, очевидно, с преобладанием православия; по форме организации власти — патриархально-имперское (сильно общее чувство «вся страна — одна семья»); по нравственным идеалам тяготеющее к спокойному благородству, чувству долга, чистоте и эмоциональной сдержанности викторианской эпохи; эстетически же близкое к середине — второй половине XIX столетия (ближе всего ко временам Александра III, представленным скорее по романтической литературе и кино, чем по историческим источникам). С моей точки зрения, эстетика Российской империи александровского периода жизнеспособна в нынешних условиях.

Русское викторианство представлено в современной фантастике довольно скудно: повесть «Из записок корнета Ливанова» Елены Хаецкой, повесть «Мыслеход» Ярослава Верова, некоторые антуражные моменты в повести Александра Громова «Корабельный секретарь» и книгах Романа Злотникова, несколько гениальных догадок у Рыбакова в его «Гравилете…», кое-что в романах Уланова-Серебрякова. Впрочем, это — пока. Я попробовал хотя бы отчасти закрыть эту брешь романом «Конкистадор» и повестью «Государева служба». Получилось… о-ох мне, грешному.

Впрочем, надеюсь, кто-нибудь еще воодушевится идеей русского викторианства и напишет лучше меня.

В. Владимирский: Дмитрий, Вы неглупый человек, источниковед, историк — скажите честно, Вас до сих пор не тошнит от политики и политиков, ото всех этих демократов и государственников, либералов и имперцев, взаимозаменяемых, как патроны в обойме? Стоит ли тащить всю эту грязь в литературу?

Д. Володихин: Наверное, в сентябре 1917-го неглупые люди тоже ворчали: «Как надоела эта политика! Эти черносотенцы и кадеты, большевики и эсеры, взаимозаменяемые, как патроны в обойме…» Об этих неглупых людях отлично написал Василий Васильевич Розанов: образованное общество смотрит на жизнь как на театр, отпускает шуточки о бездарности актеров и вторичности режиссерских задумок… а потом представление заканчивается, шуб в гардеробе нет, и пора выходить из теплого театра на мороз. Так вот, либо ты занимаешься политикой, либо она занимается тобой. Пока ты можешь повлиять хоть на что-то, влияй! Хотя бы и через литературу. Может быть, терминатор поскользнется именно на твоей арбузной корке.